— Убили в германскую.

— Мать?

— Белые убили.

— А ты вор. Да еще с Серым путаешься. Если в тебе гражданской совести нет, то к убийцам родителей хотя бы личную ненависть иметь должен.

— Что-то вы темните, начальник. Политику вяжете. Папаню с маманей . приплели. — Чувствуя, что против него ничего конкретного нет, Пашка обнаглел. — Не берите меня на характер. Я не мальчик и крику не боюсь.

Климов засопел трубкой и тихо спросил:

— И сколько же тебе, не мальчику, годков?

Пашка молчал. Что ему надо, этому головастику? Ишь, башка огромная, бритая, шея жилистая. Силен, наверное. Наверняка силен, раз Фильку Блоху один повязал.

— Считаешь, что ли? — Климов ухмыльнулся. — Семнадцать тебе годков. Какие дела ребята в этом возрасте делают! — Он задумался и стал ковырять свою трубку. — Я в семнадцать вот эту трубку от комбрига получил, — он ткнул мундштуком Пашке в лоб. — Да тебе все это... Ты час назад у рыбной лавки станичника дернул?

Пашка понимал, что-то нужно говорить, отпираться. Но во рту было сухо и шершаво, будто провели наждачной бумагой, и язык не ворочался.

— Да не смотри ты на меня так. Мне твои глазищи ни к чему. Как рассказал станичник про мальчишек, я сразу понял, что ты. Почерк у тебя особый. — Климов встал и прошелся по кабинету, зачем-то заглянул в окно, вернулся к столу и медленно выговорил: — Посажу я тебя в острог. И отправлю потом по этапу.

Пашка приподнялся, быстро сунул руку в карман и протолкнул деньги в штанину. Теперь, когда он встанет, червонцы свалятся в тайник.

— Руки! — Климов брякнул наганом о стол. — Встать! Кругом!

Пашка повиновался. Он почувствовал, как ствол нагана уперся между лопаток, а рука Климова обшарила пустой карман.

— Садись, паршивец. Думал, стрелять собираешься. Испугался. — Климов облегченно вздохнул. — Сказал, посажу, значит точка. На первой же краже и сгоришь. Предупреждаю.