Пашка гоголем прошелся по Пятницкой, дал червонец пацанам, которые уже торговали на своем углу. Купил у них пачку папирос и пообещал скоро прийти опять. Остановился у лавки, где полчаса назад толстяк торговал канотье, заплатил за нее вдвойне и, нахлобучив на голову отправился к Когану.

— Эх, разменяйте мне сорок миллионов, — крикнул он, появляясь в дверях, — получи-ка должок! — И бросил червонец на прилавок. — Налей-ка стопарик.

— Так не положено, Паша, — зашептал старик, быстро пряча деньги. — Я же на водку разрешения не имею.

— А ты налей две: одну мне, другую себе.

— Широкий ты человек, Америка. Недаром от тебя все девки без ума.

От удачи и водки у Пашки приятно кружилась голова. Он решил зайти к Нинке, договориться с ней о вечере, кивнул старику и, громко хлопнув дверью, вышел на улицу. Хотел было остановить лихача и подкатить к Нинкиной хате с шиком, но передумали В неудобном месте жила девка — прямо напротив районной уголовки. На лихаче там появляться ни к чему. С Нинкой он гулял вторую неделю, а ведь известно: с ней в округе не спал только ленивый. А на тебе, смарьяжился. Пашка поравнялся с отделением милиции, расправил плечи, засвистел. Пусть смотрят граждане начальники: идет человек, и ничего такого за ним не имеется. Около этого двухэтажного дома у Пашки каждый раз пересыхает во рту и ужасно хочется заглянуть внутрь, посмотреть: что же они там делают? Он косит глазом и, еле волоча ноги, проходит мимо закрытой двери.

— Антонов! Антонов!

Пашка приостановился, пытаясь вспомнить, где он слышал эту фамилию.

— Антонов! Павел! Ты что, оглох, парнишка?

Это же его, Пашкина, фамилия. Он остановился и медленно повернулся.

Рядом стоял начальник уголовки, известный среди блатных под кличкой «Лошадник».

— Фамилию собственную забыл, — начальник оглядел Пашку, снял с него шляпу, повертел в руках, рассмеялся и спросил: — Каждую кражу отмечаешь обновкой?